когда она меня бросила теперь уже точно бросила я объелась жареными бычками, а вчера я ехала в трамвае и думала что непременно надо выйти не на Бермудах а на музее хотя я не делала так никогда – вышла и увидела зелень моей поэзии изумруды моих последних лет смарагдовую песнь моей души аквамариновую бухту моих грез бирюзовый рассвет моих сандалий летящих к ней чтобы сказать – ты не нужна мне! сказать ей это глазами. потом я ничего не помню кроме снов как всегда нелепых и горьких. спать почти сутки – единственное спасение в моем мире от тебя от того что осталось от тебя спать сном Сантьяго лицом вниз когда в груди у тебя что-то лопнуло – это значит не иметь ничего кроме скелета той силы и красоты которую ты выстрадал и потерял. самое страшное в жизни, Манолин – потерять не тело которое можно осквернять своими чуткими пальцами играть на нем как на виолончели дотрагиваться как до эмали на клавишах рояля, а красоту этого тела которую можно трогать только глазами...
я не могу успокоиться когда чувствую – тебе плохо тебе плохо тебе плохо тебя уносит ветром смывает дождем потом будет заметать снегом ты сгоришь как сухой мох когда я оболью тебя огнем скорби но придет весна и ты распустишься во мне с немыслимым благоуханием. скоро совсем скоро нас образумит жизнь сделав своими рабами но... как назойливо капают краны думая что они сталактиты в моей пещере... Гортензия, ты хочешь жилет из бобра но за это тебя будут больно целовать а потом входить в тебя как в сбывшуюся мечту, но нет ничего хуже сбывшейся мечты, Гортензия!..
вынашивать ребенка не желая его это преступление не говоря о том что – родиться это еще более тяжкое преступление за которое ты попадаешь в гигантскую тюрьму с колоссальным небесным сводом и земляным полом чтобы в конце концов сдохнуть в ней. значит ты преступница которая породит маленького мясного преcтупничка – можешь назвать его Мцыри, а ее Альбертиной, памяти Пруста... и ты все-таки права – жизнь только начинается для нас: я найду себе новый цветок с ангельскими крылышками чтобы увековечить его словом, ты – богатого любовника престижную работу чтобы удовлетворить ими свое тщеславие но как мне надоели эти великолепные цветы своим увяданием своей душистой пыльцой рассеивающейся в воздухе лет и я грязная рефлектирующая пчела с аллергией на мед...
мало того что я в тюрьме я еще и в капкане семьи в ловушке любви и в волчьей яме бессмысленности происходящего... " о одиночество, как твой характер крут!" но даже тогда когда он снимал свои штаны дрожа и стесняясь, когда ты расставляла ноги сияя глазами и похотливой улыбкой я не была менее одинокой... господи там скоро выгнездятся сталагмиты и я не смогу даже смыть со своих рук следы неведомых мне нежеланных зверей мечущихся по стенам своих камер в ожидании освобождения...
вот я вхожу в темную комнату и всегда около двух часов ищу ту маленькую кнопочку облекающую эмоции в форму. нажав я вижу чудесную длинную галерею в которой полотна зримые и чувственные, канделябры в стиле рококо и звездчатые соборные своды; или же маленькую квадратную келью с узкой кроватью ланцетовидными окнами и аскетичными рисунками на стенах – белые изможденные верою монахини никнут в молитве, старый пилигрим отворяющий ворота храма Христова, рублевский апостол Петр; или же розовый будуар любовницы короля – роскошной женщины спящей с ним но желающей его жену – но все эти помещения не пусты – в них ты прогуливающаяся по галерее, ты застывшая в молитве, ты купающаяся в изумрудном шелке своих одеяний.
у меня не бывает замысла – некоей светлой комнатки из которой через черный коридор попадаешь в такую же или почти такую же но не хуже если вы конечно хороший художник. в моей голове фиолетовый хаос и ты, и я отключившись от мира ищу свой выключатель... сталактит вросся в сталагмит и больше не капает, мне уже никогда не вымыть рук но мне не нужны чистые руки и вообще не нужны больше руки я бы нашла кому диктовать свои стихи... но тише очнись ведь солнце садится не оттого что она тебя бросила...