невыносимые боли в желудке – даже при маленьком как спичечный огонь стрессе. глотать кишку – это хорошо. но она знала что это. и сама должна была себя беречь и думала о себе меньше чем о тех кого действительно любила и "разумный эгоизм" Чернышевского продолжал витать в ее воздухе как позабытая и непонятая птица в поисках окончательного гнезда. когда снились размытые Черным морем храмы – обители поэзии – как дорогие духи благоухающие облагороженной похотью и распадом похожим на декаданс – она писала красивые стихи и заказывала маленькие сборники в нескольких экземплярах и отсылала их друзьям с трогательными дарственными – они благодарили и не внимали – а внимая не спали ночами много курили и забывали их как яркий сказочный фантом – радужный бумажный змей скрывшийся за непроходимыми дебрями леса. потому что им надо было жить а не летать в облаках воспоминаний и баснословных образов которые она дарила бумаге – такой же бесчувственной как ее питерская Муза…когда к ним приходили гости – к маленькой потерянной девочке и ее Музе – они всегда пили чай – спиртного не было: на заре нового века это казалось анахронизмом. они сидели в разноцветных халатах, в манеже спала маленькая дочь похожая на обеих. гости вели себя восторженно и напряженно – наверное потому что чувствовалась какая-то фальшь и невозможность взаимного прикосновения ибо страх социума всегда становится фобией для однополых существ влюбленных друг в друга. но тогда было наплевать на всю Вселенную потому что тихими вечерами приходили такие образы каких не знал сам Хем и Миллер, сама Вирджиния и Бунин и даже сам король Набоков. а ночью они спали в кольце своих объятий и были счастливы как ни одна пара со времен сотворения мира. и никакого яблока никаких Змеев никаких деревьев познания Добра и Зла – они были выше этого им не надо было соблазнять друг друга – они были уже поражены соблазнены навеки красотой которая райски губит мир и умирает сама под его тяжестью…
но Ахматова любила Модильяни.

они странно нравились друг другу: она и Питер. но это было в прошлой жизни… сейчас у нее болел желудок и двести лет глубокой весной когда потребность в пиве гораздо несомненней чем в бесконечном сексе – она стиснув зубы пила таблетки равнодушно проходя мимо ларьков – но стоило только увидеться со своей женщиной как пиво лилось Викторией а вино Ниагарой и не было человека который сказал бы ей НЕТ. ее мужчина и женщина молчали и радовались вместе с нею. а утром корчась от боли она глотала разбавленный вареньем геркулес – и думала что когда человек болен он еще более одинок чем когда он счастлив: она была из тех сумасшедших которые в момент наивысшего счастья переживают одиночество и счастье кажется смертью. и теперь она была почти инвалидом что держит в голове черный список запретных плодов вкусив которые можно погружаться в пучину кайфа: водопады пива, водка настоянная на ореховых перегородках, шашлык с острым кровавым соусом при одном воспоминании о котором начинает выделяться слюна. она любила заниматься сексом трезво и почти никогда не достигала вершины под алкоголем – однако ее мужчина и женщина трезвые представляли собой закомплексованные мумии или мумии которым все наскучило или мумии думающие о другом но не о сексе. и она несколько раз пыталась их соединить чтобы эти мумии напивались и занимались любовью до смертной усталости но они не желали и твердили что хотят только ее – трезвую, пьяную – все равно. в такие часы она вспоминала о Музе и так грезилось ей все вернуть – то блаженное полудетское состояние когда не нужны никакие допинги и только бы лежать обнявшись…
но Ахматова пила с Модильяни.

ее женщина была художницей. господи, как интересно писать пастелью а потом сделав два шага в сторону в своей мастерской долго-долго заниматься любовью с нею в постели когда пальцы еще пахнут пастелью даже отмытые и кажутся не пальцами а пастельными красками: указательный – красной, средний – желтой, безымянный – белой, большой – черной, а мизинец – синей. а потом очнуться и вновь писать Любовь Разлуку Справедливость Смерть и Свободу – пять любимых женщин настоящих творцов – только Свобода теперь была не на баррикадах а в постели и может просила себе псевдоним но художнице не нравилось слово Похоть и для нее она не находила цвета – разве что какой-нибудь оттенок красного а ее Ахматова называла художницу Модильяни и любила только черный – особенно в одежде: черные водолазки свитера джинсы пиджаки туфли пальто костюмы банданы перчатки шарфы береты платья платки белье. на заказ даже шилось черное постельное белье и художнице нравилось на его фоне смотреть на белое тело Ахматовой распростертое на черной простыне и делать невероятные наброски ибо тело ее было телом богини... в мастерской у окон сыпался потолок когда мимо их замка проезжала машина но они все равно любили друг друга на окне в ванной на столе и стульях стоя у вешалки когда Модильяни зарывалась лицом и руками в одежды и испытывала наслаждение какое не снилось и Еве а потом они расставались на минуту на сутки на вечность и снились друг другу и наслаждались во сне. и голуби топали по козырьку парадного крыльца под марши старой Германии когда они расставались с горечью думая что им – слабоумным птицам мира которые так иногда голодают что едят человеческую блевоту на асфальте – не надо расставаться – они могут топать по козырьку под веселящие бравурные марши и любить друг друга и ворковать подпевая... а под Наталию Медведеву Ахматова и Модильяни – пили. она разрываясь кричала "возьми меня, возьми…" и коньяк разливался по жилам горячащей волной и было сладостно… а под маленькую девочку Блэкмора занимались любовью которая становилась цыганским океаном и желанием чтобы она – их неистовая любовь – была всегда здесь. Wish you were here… и под марши старой Германии расставались и художница писала Разлуку – злую фею в форме гестапо с ангельским лицом белокурой Евы Браун – самой Жизни которая полюбила Монстра как ангелы влюбляются в демонов только для того чтобы испытать свою чистоту на прочность. а Ахматова болела все больше и больше и уже совсем отказалась даже от выспреннего коньяка – она так нервничала когда они расставались уезжая в разные города что кто-то увидев ее в разлуке сказал что у нее нет кожи – что даже у ребенка который только вылез из чрева – тоненькая но кожа – а у нее – нет. и как же ей жить без кожи? но внутри так болело что это казалось правдой потому что кожа берет на себя главный удар защищая безответные внутренности а у нее удар приходился как будто прямо по ним и она только терпела скрутившись в калачик когда никто не видел а в присутствии мужчины взяв себя в руки вальяжно читала Караваны историй любимую Саган смаковала любимцев-самцов: Хема Миллера Набокова грустила в Темных аллеях над судьбой Уайльда который плакал в тюремном лазарете увидев бутерброд с маслом и восхищалась Рембо – его сумасшедшей диковинной жизнью являющей своими половинами антонимичную пару – такую черно-белую и страстную и писала стихи – циничные в своем романтизме где воспевала слонов лам пауков монахов кошек раков лебедей щук кукол коней похожих на людей и этот созданный ею мир лучился в глаза мужчины неясной живой игрушкой которую можно кормить поить и мыть как томагочи или забросив – смотреть как она умирает. мужчина был очень добрый. очень добрый но бесстрастный. и смеялся над всеми и над собой даже в моменты счастья. с ним нельзя было заниматься сексом пафосно как с Модильяни у него не было нежной и пышной груди которую можно ласкать часами у него не было благоухающего алого цветка о двух лепестках который вспоенный цветет между ног и истекает когда его целуют у него не было детского рта который приносит столько наслаждения сколько не могут принести все самые веселые дети мира резвясь у тебя на глазах и самое главное у него не было той звериной уверенности самца что его хотят вместе со всеми его потрохами но лишь уважают и ценят за его большую лохматую голову дающую совсем другое – наслаждение в общении людей читающих одни и те же книги. они лежали в своих маленьких кроватях – он и Ахматова – как дети в детском саду – и читали читали читали и цитировали цитировали цитировали друг другу зацепившие отрывки и спали потом сопя у своих стен и снились им пиры в первом круге ада – пиры с родителями книг которые они читали как маргиналы потому что их друзья уже давно молились на интернет. так Ахматова разрывалась балансируя в пространстве и времени между своими мужчиной и женщиной и называла мужчину Сафо ибо были у него женские руки и похожая фамилия и говорил он что хотел бы в следующей жизни родиться лесбиянкой чтобы надеть черные колготки и сапожки на высоких каблуках и идти цокая по мостовой и чтобы все оборачивались и он бы шел дальше и дальше цокая и цокая а потом бы садился в самую дорогую машину самого интересного цвета – розового например – и ехал бы в никуда и там – нигде – трахался бы и трахался с женщинами мужчинами детьми с глазами и боттичеллевскими лицами лолит и кончал бы кончал бы и потом бы ехал к Ахматовой то есть к ней – любимой – и осыпал бы ее заработанными в постели деньгами как в Девять с половиной недель – только не для того чтобы возбудиться и чтобы Ахматова униженная ползала перед ним на коленях собирая деньги – а во имя души поэзии и красоты и глядел бы как она ела купалась писала стихи спала смеялась рассматривала бы свои перстни – глядел бы со своей далекой от нее кровати – и все – и больше ничего потому что был бы уже сыт. вот такой он был этот ее Сафо.
но Ахматова хотела Модильяни.

она не шла к врачу. она знала что это. и тщетно глотала таблетки и самоутешаясь заваривала траву. она была даже рада скорому освобождению и смеялась во сне видя другие миры. и завершив свои дела тайно уехала в Дивноморск сказать любимому морю последнее до свиданья. все время шел дождь и первая весна нового века цвела деревьями и пахла такими духами какие не мог придумать даже Гренуй. и она знала что эта первая весна нового века – ее последняя весна. и ей было странно думать что грудь Модильяни будут трогать другие руки и цветком ее будут восхищаться другие глаза и кто-то другой будет входить в нее брать ее как весеннюю кошку и с кем-то другим она будет стонать от наслаждения и блестеть подаренными ею перстнями. эта мысль была единственной которая причиняла боль даже большую чем в желудке… и Сафо будет кому-то другому цитировать излюбленные кусочки книжек и смотреть на кого-то другого со своей далекой кровати. и в Дивноморске она умерла. был тихий дождливый день когда чайки прячутся в гнездах и серые облака как глаза самурая нависают над морем потихоньку вскипающим мириадами кругов рая и можно плыть плыть и плыть под этим серым небом по этим маленьким пузырям и желать и желать жить и заплывать все дальше и не оглядываться на желтые скалы пророчащие разлуку с миром который реален только во сне. и похоронили ее тихо совсем не так как она жила – эта маленькая революционерка-андрогин смущающая нравы чеховской родины которая через сто лет после его смерти стала смелее а значит умнее как будто всего лишь на миг – не на век…
и Ахматова покинула Модильяни.

и первая женщина Ахматовой так и осталась для нее тайной ибо она потеряла ее так и не успев понять. от нее пахло Блаватской лавками экзотических благовоний оккультизмом и спиритическими сеансами и сиренью которая зацветала к ее именинам и осыпала душу и пол белыми каплями где они занимались любовью и просыпались. ее первая женщина улетела далеко-далеко в чужую страну и цинковый занавес опустился как веки и Ахматовой стало страшно как будто она потеряла маму – страшно оттого что если бы даже она захотела ее больше всего не свете – больше сна и самой изысканной еды и питья – все равно не смогла бы просто увидеть ее – не говоря о том чтобы только коснуться потому что деньги которые стоил билет в эту страну были баснословнее самой сказочной сказки: железный занавес сменился цинковым с наклеенными на него долларами и для таких как Ахматова – поэтов от самого Бога – уехавшие друзья просто умерли и не воскресли и было очень больно а потом все равно все равно… и Ахматова спустилась в подвал и взяла бутыль вина трехлетней выдержки где сидел двойник ее первой женщины и поднявшись вернулась на землю и встретила Модильяни.

и первый мужчина Ахматовой не читал ничего кроме "Радио" где он долго смотрел на схемы электрические принципиальные и в свободное от учебы время разбирал поломанные магнитофоны знакомых. иногда он был такой жалкий что даже любить его было жалко – маленький мальчик с фигурой Олега Даля и печальными глазами собаки требующий чтобы Ахматова целый день шуршала на кухне над разносолами и каждой ночью раздвигала ноги не смотря на самочувствие и настроение. рано утром он скатывал ее с кровати и гнал на кухню готовить ему обильный завтрак чтобы он сытый сидел в институте а вечером после плотного ужина копошился в чужих магнитофонах. на выходные он ходил по родителям и приносил большие сумки с продуктами и на робкий риторический вопрос Ахматовой: зачем так унижаться? только молчал или нехотя отвечал: ну мы же студенты… и садился у телевизора. а она читала читала читала и был он ей больше не интересен ни днем ни ночью и она глотала Драйзера Зюскинда Куприна пока его не было дома потому что когда он был – книга которую она держала в руках чайкой летела в стену и падая разбивалась оземь и она тихо плакала и потом опять читала но уже одна и думала как могла она полюбить этого человека с которым даже не достигает вершины а потом они расстались. и когда она пришла за вещами – увидела забирая из ящика стола разные свои мелочи что он выгреб все деньги – их деньги и она чуть не вырвала от отвращения в этот уже почти пустой ящик зная что ей не нужны эти деньги и что она никогда бы их не взяла даже если бы очень нуждалась. и потом было долго тяжело она долго болела и жила одиноко и училась и писала и любовалась своей Музой и однажды спустилась в подвал и взяла бутыль коньяка пятилетней выдержки где сидел двойник ее первомужчины – только выдержанный и перевернутый как песочные часы: он читал читал читал – и поднявшись вернулась на землю и встретила в небе Сафо почувствовав Модильяни.

и жаркая ночь августа слепила встречными огнями мчащихся в ночь машин когда ты лежала у меня на коленях и замирала от моих рук и грудь твоя под тоненьким платьем была такая какой не знал Соломон лаская ночами пушистые ноги царицы Савской и входя в недозревшую Суламиту и рот твой был как мякоть персика и губы мои приникали к их сладкому соку и находили скользкий жемчуг зубов и разжимая их вкушали твое жало и лоно твое было нежным ребенком и роза твоя еще источала морские пространства роскошнейшей бухты которую вижу во сне и теперь и ты словно чайка стонала и заднее кресло автобуса было как райское ложе и не было нас на Земле и фары светили светили и женщина дико глядела косясь правым глазом как ты возлежала на тонких коленях как я над тобой наклонялась и локоны соприкасались и губы твои были лучше и сладостней смерти потом рассвело автобус приехал потом мы расстались и я через век позвонила и ты мне сказала что ты зачала и готовишься к свадьбе и я из счастливейшей стала несчастной и так безутешно рыдала на корточках у косяка и думала что умираю меня поливали холодной водой говорили что все поправимо что ты будешь мать и я не погибну найду себе мужа рожу и утешусь – они говорили и слезы стирали с ресниц моих мокрых а я умирала и вновь умираю в заоблачной бухте – Ахматова долго сидела на камне гигантском потом засмеялась закату и в домик ушла – бумаги свои ворошила искала стихи что рожала от Музы веселой которую видела четко в волну заходящей как будто нагая наяда и счастьем плыла неизбывным… так длилось и длилось и длилось писались живые шедевры сжигались мосты за спиною и как-то весною последнего века она родилась в Модильяни.