когда в трехлетнем возрасте я иногда видела кошмары и просыпалась от собственного крика – мама садилась на кровать – и этого было достаточно чтобы заснуть опять. теперь прошло уже двадцать лет и сегодня ночью глубокой-глубокой как Марианская впадина я раскрыла глаза чтобы спасти свое сердце – и тогда тяжелый ужас ночи обрушился на мое сознание гигантской пилястрой и мне – большой – было странно неловко звать маму и казалось что выхода нет и не будет...
кошмары – это страшный, до боли реальный лабиринт в котором эмоции переживаешь гораздо сильнее и больнее чем в яви. и взрослые дети проснувшись бродят по миру и не могут заплакать – и все это сон. и мир – это сон в котором предметы и люди эфемерны даже когда до них дотрагиваешься... а сон – это жизнь – живая настоящая где мы можем плакать и чувствовать друг друга...
... и снилось мне что ты повесилась... Маяковский – застрелился – об этом можно думать с каким-то романтическим экстазом освобождения но висящую на пастернаковской веревке Цветаеву или Есенина – над разгоряченной батареей в ''Англетере'' трудно представить без содрогания... и вот ты повесилась и я прихожу в твой дом но это не твой дом а какой-то Замок Культуры в елочный день когда малыши ныряют в белый мраморный зал серебрящийся от мишуры. и вот зайдя в этот ледяной дом я с ужасом понимаю что ты – мертвое тело которое этикет призывает увидеть, постоять над ним поцеловать в лоб сделать скорбящее лицо и желательно всплакнуть если сможешь. но я хотела увидеть тебя только для того чтобы осмыслить глазами что тебя больше нет... и в сияющих апартаментах я прохожу короткую анфиладу, мимо высокой как саркофаг кровати в бело-голубом убранстве закрывая ладонью лицо боюсь опустить свой полный ужаса взгляд на мертвое тело – и выхожу в другую комнату – там одевая ошейник на нервы собираю последние силы – и возвращаюсь обратно – иду застилая лицо теперь уже другой ладонью и все же каким-то третьим глазом понимаю что ты обряжена как Снегурочка – в небесный сарафан расшитый снежинками и ступни в лиловых сапожках смотрят порознь и тоже мертвы и сомнения в этом нет никакого. и по комнатам бродят сомнамбулами люди и говорят что-то друг другу делая распоряжения, и меня озаряют несчастной вспышкой мотивы человеческих порывов бросаться в яму за гробом и лежать на нем распластавшись глотая слезы и влажно-пряный запах земли – лучший запах на свете... мальчик в черном внимательно слушает мои риторические вопросы сквозящие отчаянием и непоправимостью дел человеческих: как она, которая всего лишь прошлым летом говорила: человек рожден чтобы выжить – смогла это сделать?! я думаю что пусть грех – это то что мы сами называем грехом – и все-таки она совершила самый что ни на есть классический грех – оставила свою крошечную дочь, мать, меня живыми, здесь в этом минутном и прекрасном мире а сама спряталась за портьеру опустив ее в начале спектакля... и потом я ступала по желтым камешкам скал, глядела в синеющую заводь и все с тем же вселенским ужасом думала что ты не сможешь больше купаться в ней даже если я сильно этого захочу, даже если весь мир сильно захочет и мысль о том что тебя больше нет на свете была самой великой, пронзительной и безнадежной за всю мою странную жизнь... и потом в ледяном доме я хватала за руку твою маму – белую блондинку в белом одетую как Снежная Королева и надрывно ей говорила: отдайте мне ее дочь... теперь это моя дочь... она была нашей а теперь только моя ради бога!!! а мама умиротворяюще отвечала ''хорошо хорошо хорошо, детка...''