ветер и нар разрисованных словом
в глиняно-каменный день не касался...
он обожал одиноких животных
в неизлечимо-больном умиранье

как-то во сне нестареющий клоун
с музой его до утра целовался –
после любовник без рук своих потных
телом алел на пиру у пираний...

как бы убить и забыть и забыться
утром проснешься а в зеркале ясно
смотрят глаза ее; странно припухши
губы что ел нестареющий клоун

так и случилось – и птице не биться
как живописно она извивалась
часто моргая на дымную мушку
кровью стекая в зеркальных осколках

ОН обожал одиноких животных
неизлечимых в своих умираньях
будучи принцем змеиных владений
псовой охоты на пламенной воле –

тут не коснуться ни прописей нотных
ног ее, утр ее ранне-хрустальных
здесь не касается нощно и денно
ветер и нар разрисованных болью

кружилась вывеска в жару иконой божьей
смарагдовой. как будто завели.
у черно-белой шахматной земли
лизала кости худенькая кошка

и вновь в приятно пахнущей аллее
скупой скопец чесал уныло грудь
и ты опять осмелившись вздохнуть
грустила вновь, себя на год взрослее

и только пьяные нужны мы были миру
и море принимало захмелев
твоих завороженных губ колье
его затрепыхавшуюся лиру

желала ночевать Луна до боли
во мне как та роскошная гроза
и прыгало отчаянье в глазах
и ферзь унесся перекати-полем

не будет больше бога... вспомни: сухо
шумели листья – шел казалось дождь
вином замалевать тебя пришлось
под вывеской назойливой как муха

и руки опустились элегантно
и губы не желали говорить
и ласточка у окон не летала
когда я не увидела тебя

а муза приседала на пуантах
весь день и не просила даже пить
но скорбно и упрямо приседала
когда я не увидела тебя

и ночью было жарко, бездыханно
и тешился удушливый июль
своею невозможностью и болью
когда я не увидела тебя

а муза наполняла телом ванну
и грызла свой кустарный маникюр
и плакала и плакала любовью
когда я не увидела тебя

и женственные образы Саган
мерцали вызывая к себе жалость
янтарной полупризрачностью комнат
когда я не увидела тебя

а муза, нарыдавшись, на диван
легла нагой баюкая усталость
вздохнула засыпая беспокойно
когда я не увидела тебя.

я стала тобою. дожди в сентябре
не пьются – а в детстве – живая вода
встаю – солнце вновь говорит о луне
ложусь – тихо ночи рыдают о днях

я помню дословно твой сказочный бред
моей гениальности черная грань
как бок покалеченный ноет от ран.
я стала тобою. дожди в сентябре.

я стала тобою. и золота нет
в листах – они зеленью льются к ногам
читаю опять о тебе у Саган
и сплю завернувшись в малиновый плед

и помню дословно в немыслимых снах
все фразы твои... примеряя берет
я думаю: все ж хорошо что стареть
и мне без тебя и тебе без меня

я не знаю но ты позвонишь
от тоски неглубокой спасаясь...
посмотри лучше как умирают
капли пьяные падая с крыш

я не знаю но ты переждешь
этот год, для тебя пароконный...
посмотри как сентябрь вероломный
превращает привязанность в дождь

я не знаю но ты не продашь
голубые оттенки святого...
посмотри лучше: небо скупое
разменялось на грязный пейзаж

я не знаю но ты одолеть
сможешь жизнь чтобы впредь не мешала...
посмотри как изысканно мало
получает по-прежнему смерть

мне снился скорпион ползущий к шее
и август желтым кленом осыпался
и ночью я любила чью-то кожу
и утром, днем и вечером любила

а в мае помню видела как змеи
с горы клубком стекали словно в танце
в меня вплетаясь радугой тревожной
и исчезали в кашице из ила

болеть себе подобными – призванье...
и в мире столько царственных людей
что им на троны золота не хватит
на веер перьев столько где добыть?

нет, я не вы, я только странный странник
в узле носящий корочки идей
как сердце лучезарнее истратить
на бус чужих коралловую нить

ко мне почему-то никак не приходят прозрачные сны
совет был любимого друга влюбиться в себя глубоко
вон лист, несчастливого ясеня-принца покинув легко,
все шепчет сусальным подругам " я – золото, золото – вы"

ко мне почему-то никак не приходят запястья твои
боюсь, их увижу во сне – и уже никогда не проснусь
я знаю, ты думаешь плохо о грустных и злишься на грусть...
когда-то давно еще в детстве мне снились большие слоны

которые были оранжевы как шутовской небосвод
и мысли дурные о мире ушами во тьму отгоняли
а я и еще кто-то тонкий сидели в последнем трамвае
и в море вплывали прикрыв и глаза и нетронутый рот

поверь мне, мы стали печальны с тех синих таинственных дней
когда наш трамвай горностайный тонул и тонул и тонул
и самый усталый из нас если б в зеркало глянув уснул
во сне б не увидел сусальных слонов, в отраженье – детей

солнце больное как осень светило тоскою
по совершенной картине где вянут сердца
мы не хотим не хотели – оно приглянулось
словно из полночи выползло птицей бескрылой

если б нелепо смеялось как старенький клоун
с полубезумным и злым выраженьем лица
в нас разбудило бы жалость – и скатерти улиц
тело его отразив, желтизною застыли б.

Господи, мне не до света – мы снова исходим
новой гримасой печали от сказанных слов
в день перемен почему-то и ветер не дует –
слезы мои осушил бы щепотками пыли

ты не со мной по осеннему городу бродишь
в поисках солнца, но знаешь ли, дождь-птицелов
поцеловав его съел – только скатерти улиц
слезы мои отразив, синевою застыли

отчаянно тая свои лучи
но в облике таинственной ундины
ОНА стояла в мире. апельсины
у гильотины ели палачи.

завороженный ею лось застыл
запутавшись рогами в ее платье
в толпе блестя слезами пьяный патер
кидал ей в ноги бледные цветы.

руками тая мальчик любовался
ее губами, сумрачно краснел
и символ силы той, с какой хотел
под черными одеждами вздымался.

в плаще широком цвета чернослива
наперсница по лестнице стекла
когда почти спокойно поняла
что здесь она как прошлое бессильна.

ныла тихая кожа. стекали ночные туманы.
я сидела напротив печальные ноги скрестив
как щенок ненаглядный ласкался Шопена мотив
цвета алой любви и вороньего обсидиана

и тоска по тебе – пламенеющей готики жало
камень арок в соитии стынущем – Уэльский собор
люциферов красивый и гордый но вечный позор
дивноморские чайки как зубы в скалистом оскале

я сидела напротив него, а тебя узнавала
в каждом стоне аккорда, гармонии света с дождем
чувства долги как мир и как взгляд и как дождь и как сон
где тебя, было выстрадав, я навсегда потеряла

Ваши ноги из золотых бумажными стали
когда розы замерзли в садах. и съели буше
Ваши губы. оцепененье прошло от Буше
Геркулеса благословившего на растерзанье Омфалы

Ваше имя – ленивое, летнее и чуть-чуть лунное
приглянулось Гомеру-слепцу как факел ночью на башне
Ваших плеч незадумчивых и конечно же праздных
Боттичелли не видел не потому что умер, а чтобы не обезуметь

Ваши пальцы спокойные как сокровища замурованные –
сколопендра на камне сидящая так замирает
Ваши чары кому-то напоминают о рае
где Адам невозможный был смертностью коронован

Ваши милые мысли как тучи в иллюминаторе
несомненно и мягкие, недоступные, синие и исчезающие в дожде
Ваше тело так редко свободное от придуманных дел
было львом золотистым живущим на грани экватора

Ваше солнце – для вас народилось и стало такое
как Ван Гог подарил виноградникам красным в Арле
Ваших лун неестественных лунность любимый Ваш Дарвин
отобрал чтоб она раздвоилась поэту в запое

Ваши странные взгляды когда-то до боли глубокие
оплетали стеблями кувшинок как чаек больших
Ваши грезы кусали и лопнули – разноцветные вши –
под ногтем перламутровым – и осыпались с локонов.