теплый туман на конце ноября
бряцал слезами слепых фонарей
рея как облако серое в мгле
лето в тебе посетило меня

няня немых и задумчивых снов
новая фея, тебя стерегут:
утро как участь в которой Жизель
ели как небо как дрожь синих птиц

птицы, прекрасные крабы как дно
ночь балерины на злом берегу
губ утонченных и книга-форель
льющая сказки с печальных страниц

Ницца приснилась когда ты в котурнах
ахая выплыла пальцы забыв
бывшая фея – чужая как дым
имени лунного в кольцах Сатурна

в неделе три вечера было.
сакральность твоих посещений
и яблок декабрьских сладость
сливаются в горечь исхода.

любви моей долгой рапира
как тела лелеемый пленник
в ладони твои выползает
роскошной чернеющей розой.

кристальная мука от кресел
от стен отделилась стеная
и тени желаний ложились
и спали как мертвые дети.

а ночью фантазии всплески
томили цветным опахалом
и – тихая зимняя милость –
три вечера было в неделе

Зыбкостью пахнут у моря деревья
Адский июль снова в райский декабрь
Входит прохладные веки целуя.
Тихое небо болезненно птичье
Руки ненужные осенью срезал
Алый садовник вращая секатор
Теплыми пальцами, внуков балуя
Ели раскрасил в саду неприлично
Барыня блинчики очень любила,
Ягоды дымные, телом старея
Яр подарил ей любовника ночью
Утром она стала птицей печальной
Вечно прохожий сияет принц-нищий
Искрами сказок как яблоком Евы:
"Жизнь не одна – почему же не хочешь
Уличной кошкой и в уличной спальне?"

Лена – мне снятся кошмары.
после полудня я слышу
солнце стекает на землю
красной вечерней молитвой.

Лена – в душистом серале
лень мне сложить свои книжки
кошка как маленький евнух
в двери незыблемо влита...

пленница голой равнины
моря рябого богачка
думала купит любого
мальчика девочку купит –

вспомнила детства картину:
сеть зашивала рыбачка
под лучезарной иконой
над холодеющим супом...

в зимнем малиновом крае
рыком миноры немые
скалясь друг другу вещают
пленники голой равнины –

Лена – им снятся кошмары
Лена – зачем телу имя –
мясо едят безымянным
гости могильного пира.

далёко-далёко, от холода ноя
ноябрь королевский мочился на книги
гигантские чайки как хвост птерозавра
вращались и плавали в небе осеннем

немая как глаз короля королева
ванильный рулет доедала под Грига
галантно мечтая о сыне великом
комочком багровым свернувшемся в теле

а волны молчали лишь утром – под вечер
чернеющий берег берёг её уши
шипенье могли понимать только камни
нирванный король и глазастый котенок

окрасивший угол желтеющей лужей...
женатым мешают сиянием кольца
царапают пальцы, цепляют за мысли
сливовых камней рождеством освященных

а небо по нёбу водя облаками
камин перед ночью всегда зажигало
галопом сбегали алмазные звери
вериги из шкурок их иноки шили

литая как глаз короля королева
евангельской притчей себя укрывала
лазоревый сон принимала по капле
лелея подарок для страшного мира

сумасшедшему пары не надо
сумасшедшему пара – безумье...
наслаждение – мысленно вещи
собирать в инородном жилище

и терять в простынях из прохлады
пятипалое чувств междустулье
и смотреть как неистово ветер
среди снега пристанище ищет

так открой ему окна, декабрь!
строки нот теребя на обоях
он на клавишах в нежных снежинках
оживит вечно мертвую куклу...

сумасшедшему пары не надо
сумасшедший не чувствует боли
к ней как к пальцам манерным привыкнув
к океану в тигровых акулах

птица с переломанным крылом
падая в туманное ущелье
выпуклости перьями цепляя
крикнуть в безысходности стеснялась

Терека свинцово-грозный звон
трав речных смирительное зелье
тучи фиолетовая фляга –
все что от Тамары ей осталось

но и это быстро исчезало
солнце становилось эфемерно–
вымученным вымыслом сознанья –
и она летела словно ком

меченный сиянием кровавым
дышащий страданием трехмерным
плещущийся в небе бездыханном
птицей с переломанным крылом

мои пастушки – дети рая –
любили звуки моих песен
сосновый сумрак побережья
на юге слышал пасторали

и тени гранями играли
и пальцы маясь без принцессы
с коленей падали небрежно
и умирали умирали...

моя свобода-королева
ты не стареешь по привычке
и драгоценными духами
глазами тихо просишь плакать...

там виноград заледенелый
уже купальщиками дышит
и чаек нервно-белых стаи
живут июльскою Итакой...

здесь горы снега горы снега
хотят к сосулькам прикоснуться
и елок жаркое томленье
стекает бусами седыми

и мир как будто бы и не был
весенним танцем у настурций
осенней мукой сновидений
и ресторанным летним дымом

муза еще не бывшая и уже не настоящая
муза тигровая к вечеру покупала чеснок
и белый берет сиял над льдинами глаз
в заснеженный год когда и война устала

а март обещал быть чистым и спящим
и день впечатлял как кукольный кэкуок
и небо стало такое что Адмиралтейства игла
была различима в провинциальных далях...

утром трубы клубились лиловым мороженым
и бассейн испарялся плечами плывущего тела
не хотелось мне ждать свою птицу-весну голубую
но мое ожиданье само приближалось с востока –

это было в тот год когда рук неприкаянность сложена
по карманам глубоким и рваным как рана Отелло
и как прежде ночами луну выбирая любую
я все знала: она не одна но она одинока...

кошка трехцветная в мартовскую метель
на столе умывалась и пела
нюхая воздух

а калеки сидели и думали что по Земле
редко бывающей в белом
катятся звезды

мухи лилейные позабавили март
тая на лбу перекрестков
наших печалей

водолазка нефритовая пришла в кегельбан
и большими желтками жесткими
кегли сбивала

девочка лучезарная родила живое яйцо
и не знала что с ним поделать –
грудью кормила бы

а в это время перед своим лжеотцом
танцевала опять Саломея –
к радости Ирода

кегли-монашки на праздничном богослужении
Пост открывая Великий
в обморок падали

и калеки в своем одиночестве гениев
улыбались любуясь нефритом
как водопадами

но не клеится наша песня
на лимонные стены ночи
и когда замышляем муку
разбивается в скалах чайка

даже в чашке кофейной бездна
уже утром закат пророчит
и смиренье в потере лука
снегопады из слез кентавра...

одинокая муза стыла и живот ее отражался
в одиноком зерцале лужи и на голову вечер падал
вот и песню свою забыла пока роль изучала в фарсе
о счастливой жене и муже с бесконечно печальным взглядом...

снегопад был – апреля вестник...
солнце катится винной бочкой
и смирившись с потерей речи
плачет пьяный кентавр над Кафкой

и не клеится наша песня
на лимонные стены ночи
а когда замышляем встречу
разбивается в скалах чайка

нож сияя рыбьей чешуею
сделал так что грудью улыбаться
стала гобеленовая муза
в пол пурпурной мукой вытекая...

говорила в полдень со швеею
заказала лилию на платье
а потом в ночи мужчина грузный
тело пожирал глазами Кая

запах мертвой рыбы не был цветом
моря заполнявшего стаканы
памяти тяжелой как глазницы
статуи в готическом соборе

вот цветок похожий на вендетту
вот форель для ужина с гитаной
ледяная как ее ресницы
стынущие быстро после ссоры

даже впали глаза как у кукол забытых
под крыльцом где зима притаилась апрелями...
плыл ли август-утопленник телом Офелии
и веночек медуз плыл ли тихою свитой

и лежала ли осень у берега моря
как последний баварский обезумевший Людвиг
в чьих стеклянных глазах запредельные боли
засыпали и травы опутали губы...

мы тонули в дождях и ходили по улицам
словно лунные рыбы забывшие в стае
свои звезды – и ливня костер не задуется
и казалось как сон никогда не растает

твои лунные локоны спят в невозможности
вечных поисков равных по цвету волос
и качают меня как русалку и даже
карнавал корабельный плывет в светотени...

много тел словно прошлое в комнатах прожито
где за шторами темными – небо из роз
как желанье идти и идти тихим пляжем
к кабаку по ракушкам где пары сидели...

черный вечер червленый лучами закатными
защищал обнаженные памятью нервы
и перчатками черными спутывал пальцы
чтобы их нагота не казалась безбожной

и лежала земля драгоценными пятнами
горностая – растаяв как снежное сердце
чтобы снились мне долго как в медленном танце
твои лунные локоны в их невозможности

когда камбала в пятнах на плоской телесной равнине
асимметрии глаз не стесняясь на дне засыпала –
я была безнадежной и думала – лучше ссыпая
драгоценности слез вместо слов отменить именины

когда камбала плавала близко от скал побережья
и слыхала как девочка пела в трущобах рыбацких –
были Вы отражением сна – словно сонм желтых граций
осыпался печально на зеркало осени грешной

когда камбала в маске блестящей стола-маскарада
у бутылки пристроилась чьей-то упавшей звездою –
я любила Вас больше чем бухты бездонного моря
безнадежно лаская как солнце янтарь листопада...

голос дьявола украли и на ужин подарили
раздирая рот, вороны – и комета улетала
от ужасных пасторалей словно тоненькая Чили
утомившимся перроном поднялась над океаном

заметая пасторали в тишину седой нагайкой
комом нервным кто-то рвался на беду в морскую бездну
и медузы обжигали ледяной струей и стайкой
над планетой собирались к звездам бухт ее небесных

а земля опять горела от неистовых свиданий
с солнцем снова одиноким до рассвета разлучаясь
как навеки. белый-белый проскакал безглавый всадник
за луной – она жестоко вдалеке от плеч качалась

грустный русский запил: голубятня сгорела
и жена умерла... я живу только ночью
когда тихий настил как слуга – застарелый
почитатель орла – мне сказать что-то хочет

когда русский грустит – это хуже чем свадьба
снится детям седым... я запомню морозы
твоих губ... и прости... и Дубровский усадьбу
поджигал чтобы дым застилал его слезы

стала грусть перед русским в отчаянном платье
где открытая грудь... и заснув от пожара
мчалась в каменных бусах я к шахматным шахтам
чтобы там отдохнуть – но на месте бежала

рассвет был неземной великолепный
я тихо умирала без тебя
и в нитях гуттаперчевых дождя
звезда паучья радовала бледно

объятья скорби были так крепки
что не хотелось броситься под поезд
природы равнодушие слепое
слагало свои вечные стихи

и некому и нечего отнять
у женщины влюбленной в хризантемы
и кажется что жизнь благословенна
когда я умираю без тебя

медвединое черное – белое чайкообразное
дядиванное хроматическое минорное грозовое
сверхастральное – вечное, серебристое – разовое
и расстроенное раневское мажорное неживое

долгое семиаккордное румяное альбертинное
синее глубоководное недоброе и незлое
тонкостильное капризное и картинное
мелочное памятливое ракосветское немужское

нервная снокошмарная белошеяя
белорукая белогрудая черногривая беловронская
полнотелая вольнодумная смелая
в синтаксическом змеевидном длинном скользком

дождевое зонтичное лодочное телеграфное
рыбное даже тунцовое и мечевое
красноиспанское чернопарижское львиное голиафное
опечаленным великолепным – и опять дождевое

эротическому эпитетному фрейдогумбертовскому мирскому –
слепоглухонемое кинематографическое чудное
цветочувственное спектральное – больному
одинокое простенькое хрупкое – трудному

иоганное кофеманное зеленосырное будденброккское
безнадежное сказкосмертное гениальное на сером
и медузное и клубничное и холерное и плотское
нежнопольское в венецианском, белокурое в белом

смерть кота. сосед. бездомность. вечер.
разрешенность света. книги. море.
море книг. стена. стихи и ветер.
чистота ключиц и холод кофе.

фонарей глаза. сосульки. полночь.
засыпанье звезд в руках деревьев.
и окно как старость тайна погреб
тишины шипенье ванна пена.

и рассвета мышь и сон-слоненок
сновидений горы. глушь пещеры
чувство страха – крик во сне и слезы
утра небыль. шторы. пальцы. тени.

день-олень. кусты рогов. копыта –
каблуки. на память пар бассейна
саун ад и плечи Эвридики
и печаль печаль печаль Орфея