когда небо затянется тучами
спрячет звезды от взглядов ревниво
мы с тобою исчезнем пугливо
чтобы люди нас больше не мучили

на развалинах замка старинного
теплый камень нам будет постелью
испытав поцелуя похмелье
ты останешься вечно невинная

и настигнет нас ливень в любви
за пределами мира порочного
голос неба пронзит: эту сочную
орхидею-дикарку сорви...

и смешаются струи дождя
со слезами духовной гармонии
и с улыбкой любовной иронии
ты промолвишь: бери же меня...

на развалинах замка старинного
в этот миг остановится время
и тобою забытая – дивная
там на камне умрет орхидея

железо и яхонт, гранит и слюда –
вот сердце и слезы принцессы.
высокая башня из вечного льда
где пишет она свои пьесы.

когда она маленькой девочкой вскачь
носилась за бабочкой яркой –
упала, разбила лицо; старый врач
вздыхая, как ворон накаркал

сказал королеве, что дочка ее
красива не будет отныне
но к лучшему: буйный характер уснет,
горячее сердце остынет.

ошибся старик, и принцесса росла
красавицей зеленоглазой,
изящна, порывиста, мягко смугла,
и шрам не смущал ее разум.

однажды явился к ним гость во дворец,
улыбчивый. в башне высокой
принцесса забылась, не зная, что лжец
ее соблазнил синеокий.

тот дьявол, колдуя, в тумане исчез,
он вечно любить не стремился
и волком клыкастым забрал его лес
и с бездной он птицею слился.

принцесса застыла, как злая скала,
смеясь над бессмысленным миром
в той башне с тех пор одиноко жила
и бабочек сетью ловила.

стояла девочка среди густой печали
и утром из коробки недвижимой
в коробку на колесах заплывала,
и долго думала, но верить не желала,
что жизнь есть сон.

цена неискренних людских ужимок
была ясна. и нравов покрывало
невидимо ее душило,
но, задыхаясь, все она стояла:
никто не шел.

закончен пестрый год, но ливень
декабрь с одиночеством венчает,
и ветер колыбель качает:
ей снится желто-белый бивень,
охота на слонов:

глубокой ночью в страсти полудикой,
как черно-белая немая вязь,
в объятьях мавра яростно змеясь,
она услышала животных крики.

в смятенье, обнаженно, винно скачет
навстречу ружьям, пулям, сапогам, –
но кончено – слон, наконец, упал,
как серая гора, лежит и плачет.

потом с отрядом черным обезьяньим
она им мстила долго, до конца,
на память, как цветок, узор рубца
украсил и живых и бездыханных.

и падала на простыни луна,
завидуя ее слепой удаче,
и девочка во сне смеялась, плача
о доле сероглазого слона...

а утром удивилась, вспоминая,
как он, вращая хоботом, лежал.
и вновь стояла, чуда ожидая,
в удушье нравов старых покрывал.

мне мучительно спокойно
ведь я знаю свою тайну
звуки зримые так пахнут
что кружится голова

мне и холодно и знойно
разум в сердце пусть растает
сердце в разуме зачахнет
если буду я трезва

создаю свои химеры
на лету намокли крылья
перья пенных вод коснулись
захотелось телу плеть

если б мне побольше веры
если бы мне перья пылью
посолить а печень пулей
начинить – и умереть

я бы снова возродилась
в звонком возгласе печальном
в муках сладких и жемчужных
в тишине где ты одна

но и в этом бы разбилась
наша связь как звук хрустальный
растворилась бы как в луже
растворяется луна

пегасики юные щерятся
из темных малиновых стойл,
не знают красот бесполезных
щемящую вечную боль.

последний изысканный первенец
затеял безудержный вой
на звездно-черничную бездну
из суммы безжизненных воль.

затмение разума видится
в желании чадного горя,
и полочка книг разноцветных
ненужный теперь атрибут.

несчастные мысленно силятся
представить печальное море
и мрут, осознавшие тщетность,
красиво несчастные мрут.

собаки ни звука не скажут.
породы, семейства, гибриды –
так кончатся вмиг разносортно,
не влившись в агонии чрево.

снежинки смешаются с сажей
спаленных животных, подвидов
существ, избежавших аборта,
больных утоленностью Евы.

пребудет пустое, великое,
земное, стараясь родиться
из умерших и недостойных,
но страшен бессилия гнет.

и волны засветятся бликами,
что в молы им больше не биться –
безмолвия золото стоит
всего, что под небом живет.

пегасики пегие сонмом
покинут шершавый загон,
избрав неизвестное лоно
из массы изведанных лон.

и явь, погибая бесстрастно,
подарит предутренний сон –
последнее, дивное счастье:
глаза с отраженным концом.

рассветом – на Христа похож,
закатом – дьяволу подобен,
под самой чувственной из кож
душа индейца слепо бродит.

лохматый странник, грязный бог,
тернистых троп безликий шелест
желал – и ты внимал и смог
отдать им ранней смерти прелесть...

клевала рыба на закат
поймалась на невыразимость:
оттенков неба измеримость
хотел постигнуть рыбий взгляд.

спешила птица на рассвет
взглянуть из тьмы мертвородящей,
ломала крылья в зыбкой чаще,
летя на брезжущий просвет.

а кто-то – брюхом по асфальту:
когда-то... Взлета глупый фарс.
а кто-то надевает фартук
и мелет рыбно-птичий глаз.

было страшно и больно от ветра:
отблеск лампы тревожился в окнах,
дуло в кактуса стройную шею,
колокольчики белые жались.

поздней ночью мечталось заветно:
как бы мы полетали с балкона,
в крылья бури вливаясь и рея –
и в крови на земле пробуждаясь.

думы нагло стучались метелью
о несчастном – он где-то кочует
с недоеденной коркой в кармане,
что ему улыбнулась на свалке.

и Бодлер со своею постелью
не про нас – мы не вместе ночуем
в этом мире израненных ланей,
гордых птиц, одиноких и жалких.

бесконечная музыка, воя,
подлетала к стеклу и глядела
в апельсиновый свет, на картины,
на мои полосатые гетры.

а потом уносилась, где Хлоя,
жаркотелая Хлоя горела, –
и трубила ей долго и сильно,
как мне страшно и больно от ветра.

красноязыкая кошка скакнула
в страсти аморфную дымную глушь –
быть захотела любимой и копий,
маленьких копий собою кормить.

вылезло в дырочку дерева дуло
и наблюдало, как молния душ
томным потоком струит, словно опий,
неутоленно-любовную прыть.

кот, бесподобный своим опереньем,
серо-песочный, похожий на рысь,
так полюбился, что дрожью болели
кисточки мягкие стройных ушей.

хмуро впивался в загривок движеньем
сильным и резким – и ели тряслись
от вдохновенья и густо краснели,
видя, как терпко и сладостно ей.

все это было б прекрасно и вечно,
писк благозвучный у копий родился,
если б коварное черное дуло,
злясь, не придумало умную чушь:

выстрел похитил глумливой картечью
миг наслаждений, что к звездам стремился, –
красноязыкая кошка скакнула
в смерти аморфную дымную глушь.

лебединая песня Шопена
грустно стелется вечным единством,
гармоничностью формы и смысла,
чувством Польши, Парижа, Вселенной...

страшный дождь, намочивший Аврору,
но вдохнувший в маэстро экспромт,
льется страстно, не видимый взору,
в ощущаемый гением зонт.

бесталанная мать "Консуэло",
удивительно смелая Санд,
на Закате так ярко горела
для его фортепианных баллад...

одеянья мужского спасенье,
что для трагиков в Риме котурны –
только женщина шлет вдохновенье
в лебединую песню ноктюрна.