Венера лежала в медузчатой бухте,
а нервные камни слюнявило море,
кофейные чайки бродили нелепо,
останки арбуза засунувши в клюв.

на кремовых скалах, в шиповнике жухлом,
рассыпав у берега все свое горе,
разбив о прибой одиночества слепок,
шут бедный в мечтах о Венере тонул...

король, и графиня, и принц, и принцесса,
и брат короля – шли из бухты к обеду,
шутишка за ними – разлезлись сапожки,
идти босиком по камням – злая боль.

залез на скалу, чтобы быть интересным
себе самому, сверху морю поведать
о том, что принцесса – красивая кошка
и вечером трется о принца ладонь.

о том, что король их умен и изящно
глумится всегда над прекрасным и странным,
а брат его сочно играет на гуслях,
увы, раздражая высоческий слух.

графиня – проста, как последняя прачка,
а двор говорит, что Венера – не тайна,
а радость, в ошибке застывшая грустно,
манящая пустошь и зависть старух.

шутишка, привыкший смеяться сквозь слезы,
Венеру душою хотел безусловно,
ему улыбалась – и вновь танцевала
с чужими, как счастье большое, людьми.

а он хохотал и придумывал позы
кривлялся, богиню высмеивал, словно
улыбки любимой ему было мало,
как неба морского и тайной любви...

скала приютит и скала успокоит
кривляки несчастного сказочный трепет,
он знает, что скоро Венеры не будет, –
но пена качнется, на шторме уснув.

на нервные камни опустится море,
кофейные чайки воскликнут нелепо,
закат разольется в медузчатой бухте,
останки арбузные спрятав в свой клюв.

кошкой пушистой, голодной, коварной
дремлет, но видит красивые ноги.
сочной пиявкой застыла и ноет –
вкус новых губ захотела на ужин.

сон сладострастный, бесстыдный, кошмарный –
гость нежеланный для тел одиноких,
муки дневной обрамленье ночное,
теплый закат перед утренней стужей,

рыжая шавка, бездомно-больная,
сладкой надеждой закашлялась страстно.
червь дождевой, ожидающий ливня,
льющего воду на пламя желанья.

вновь сновидение, звезды роняя,
щедро подарит иллюзию счастья –
мертвой прикинется, жалобно стихнет,
чтобы к рассвету очнуться жеманно.

утром опять она будет куницей,
черной лисой в созерцании жертвы
слюни глотать, создавая капканы,
миг обладанья рисуя дрожащий.

пусть обернется свободною птицей,
чтобы не умер какой-нибудь Вертер,
тело сольет с перламутровой стаей,
став не на время – навеки пропащей.

ты для меня как веер зимой,
когда хочется в печке жариться.
и зачем для счастливой парии
ваших взглядов прекрасных гной?

ты для меня – июльский камин,
когда жаждешь сидеть у моря.
и зачем для дракона шпоры
ваших рук, ваших ног и спин?

ты для меня – апрель осенний,
когда гнилью пахнет расцвет.
и зачем мне тюрьма бесед –
я и собственных мыслей пленный?

ты для меня – октябрьский март,
когда страсть умирает, сгорая.
и зачем мы не встретились в рае
ваших губ, как вишневый ад?

человеку с цветами чудесными, белыми
показалось, что время прошло мимо памяти –
и так стало свободно, легко, как на паперти
после службы, что душу прозрачною делает.

а осеннее лето – разбитое зеркало –
звезднозимнеалмазно сияет осколками,
забавляет кривляньями злыми и долгими,
отражение моря шлет призрачно-мелкое.

ну так что ж? потерял и друзей, сидя в облаке,
и любимые мерзли, когда он их впутывал
в паутину желанья чего-нибудь жуткого,
жар признанья сменяя загадочным холодом.

ну так что ж? значит, стоит он ровно копеечку.
и, увидев ее в грязных лапах у нищего,
тихо спросит: "Простите, меня вы не ищете?",
когда тот будет звать белокурую девочку.

желтым лимоном в ноябрьском тлене
диво-цветок, одинокий, как мир,
не умирал и загадочно жил
в странно красивой, изысканной лени
желтым лимоном в ноябрьском тлене.

диво-цветок, одинокий, как мир,
видом своим говорил, что напрасно
холодом веет ноябрь неясный –
ясен, он в лица волнение лил,
диво-цветок, одинокий, как мир.

не умирал и загадочно жил,
думая: ясень осыпался первым –
так обнажилась любимая нервно
перед концом, а художник-жуир
не умирал и загадочно жил.

в странно красивой, изысканной лени,
не излучая уже аромат,
он отравлял голый серенький сад
ядом своей желтизны неосенней,
в странно красивой, изысканной лени.

желтым лимоном в ноябрьском тлене
лето все снится ночной пустоте,
отзвуки голоса, волосы тех,
кто еще жив и волнует, не грея,
желтым лимоном в ноябрьском тлене.

сладкая слава тому кто гуляет с твоими ногами
мысли целует твои...
горькое горе тому кто играя печальные гаммы
думает не о любви...

светлая свежесть тому кто декабрьской розы дыханье
смог навсегда уловить...
томные томики тем кто лежачие лирики камни
вместо воды может пить...

красные крабы тому кто ведет в серебро ресторанов
твой золотой пищевод...
тайное танго для тех кто форелью изысканно пьяной
бьется о глаз твоих лед...

летняя лень для того чтобы чувства глумливо дрожали
анатомируя мозг...
странные страны не там где, любя, полосуют ножами
губы губительных грез...

Все вы на бабочку поэтиного сердца
взгромоздитесь, грязные...
Маяковский

сердце поэтино в карцере ребрами
сильными слабое больно придавлено –
так сквозь глазницы с усталыми ставнями
вдаль уползают любимые кобрами.

мальчик хорошенький, тонкий, молоденький
мел тротуар расклешенными брюками,
публику алчную потчевал трюками:
вместо погон пришивал бутербродики.

девочка-юбка, как память, короткая, –
ты целовала, что в морге вскрывала их,
черные мысли, словечками алыми
перевязав, выдавала им свертками.

сердце ж поэтино прутьями-ребрами
слабыми сильное сдавлено в карцере –
так заползают улитками образы
через ресниц золотые овации.

садится в телегу и едет на юг где стрекоз
воздушные крылья запутались в радужных соснах
где сны упадут на подушку горой абрикос
когда глаз грозы потечет на скалистые десны.

вот мутная будка – как жаль! не отмечена встречей
улыбка улиткой к балкону за взглядом ползла –
но комики в коме. комедия сдохла. не лечат
нас секции секса от кашля вселенского зла...

и кто же придумал те черные чары печали
когда он "Отчаянье" синее мне подарил? –
ворон проворонила – каркали, милые, звали
но даже увидеть, увидеть!!! тебя нету сил.

в винной провинции, дивные, нимфообразные
грудь светло-желтую пляжа все лето ласкали
девочка-вечер что Марсовы губы кровавит
девочка-утро – июльское жаркое праздное...

первая нимфа грузинскому князю досталась
смуглые руки в браслеты им были закованы...
утро и вечер друг другом когда-то целованы
пепельным днем для короткой беседы встречались...

кудри пшеничные утренней нимфы приснились
в рыжий рассвет хризантем белокурому демону...
в ветре осеннем и день для них кончился пепельный
как целовали ночами друг друга – забылось...

в винной провинции, дивные, нимфообразные
грудь светло-желтую пляжа не вместе ласкают
девочка-вечер что Марсовы губы кровавит
девочка-утро – июльское жаркое праздное.

сейчас там море мокрым серым пледом,
барашков белых в клеточках томя,
конечно вспоминая про тебя,
облизывает грубо губы неба.

барашков белых в клеточках томя,
оно не знает, как ты одинока,
родившись в кальдероновском барокко
и в нищей прозе города живя.

конечно вспоминая про тебя,
оно не знает: осень смыла чаек,
и выпал снег – не хлопок летних маек,
и август пьяный в памяти распят...

облизывает грубо губы неба
и знает, что щенята-облака
вернутся благодарно, чтоб лакать
из миски моря вновь барашков белых.

и форте было пьяно твоим телом
когда ты появилась из вчера
увидев в сердце не клыки развалин
а озеро-печаль в глазах у рыб

дарила отторгая разум смелость
о наглой наготе твоей играть
чтоб музыка рыдала в тихом зале
рисуя твои смелые дары...

а форте по-бетховенски шумливо
само пьянило, хоть пьянилось ей
и больше чем осенний воробей
была тогда я в мире сиротлива...

окраина ресниц еще цвела
а город гнил в приятном отдаленье
умеющий не только разлучить
но и убить отсутствием свиданий

как выдержала певчая стена
мое почти предсмертное томленье
звучавшее как Малеру звучит
его венецианское рыданье...

а форте по-бетховенски шумливо
само пьянило, хоть пьянилось ей
когда уже холодный воробей
игрушкой стал для волн ее отлива.

На талии лилии нервнобольные –
цветут лепестки поцелуев, а выше
в сосуде покоятся кроткие розы,
любуясь твоей наготой предрассветной...

в ту ночь посещения лисы хмельные,
как сладкошуршащие рыжие вспышки,
придумав задумчиво-странные позы,
с тобой растворятся в лучах амаретто.

и, кажется, вновь умираешь, из муки
раздует слона над кроватью сирокко,
и влажные ноги застынут, и дрожью
опять изойдут, изнывая ресницы,

когда озарятся мгновением руки.
и, выплеснув ужас, достойный барокко,
они ощутят утомленное ложе,
как крыльями небо осмыслили птицы.

а юное утро, нахмурившись южно,
зачем-то разбудит, и бред кастаньетный
ракушек сорвется с уст бледного моря,
что сказочно дремлет, укрывшись волнами.

ты выйдешь к обеду, сливая окружность
стола и затерянных глаз-самоцветов,
звучащих, как ноты любовных историй,
что пела мне лилия нервнобольная.

юность Юпитера стала заметна едва ли.
он же смотрел в отраженья непахнущих роз,
Жана Гренуя, предчувствия следуя нюху,
помнил и чтил, как парижского чтил звонаря.

нужно ли ведать Ей розово-белых азалий
красные залпы, и запах, и гетровых ос,
что приземляют свое полосатое брюхо,
желто-коричневой ленью на листьях горя?

розы любимые, розы и розы – любимой
только за то, что царицею на эшафот,
если придется, взойдет, словно в черную ложу
оперы, где отпевают живого царя,

золото пальцев печальных на головы кинув.
и неизменный в желании зрелища сброд,
сентиментальный, как был, и, как был, толстокожий,
смолкнет, смеясь и алмазной слезой говоря.

только она не надушится, как Мнемозина,
чтобы запомнили, как умирал ее Рим.
лунного стиля застынет мираж, задохнувшись
в мире непахнущих роз, слепоты глухаря.

и без бездарных, флюидно бледнеющих нимбов,
в оттепель гольфов нырнув, словно в лунный Гольфстрим,
тихо вплывет в Его лунную вечером душу,
благоухая, как лунная утром заря.

с тобой, одновременно или нет – неважно,
летаем в разные кабаки,
по-разному спим с мужчинами:
ты – утомляя, я – утомленно...

что было когда-то тишайшей блажью,
ночующей там, где приморский скит
постится, одетый в вериги тины, –
то стало мукой, в грехе рожденной.

... в березолес, извиваясь, текла река,
ее берега цвели непристойно ало.
косые лисы-лесоторговцы и лоси-ратники
туда ходили росинки трогать.

когда найдут ее – я у тебя в ногах
лягушкой лягу; свою корону на опахало,
не сомневаясь, выменяю; сойду в привратники
без сожаления с резного трона.

там осентябришься с рогатой свитою,
одев, балуя, в золото ворон,
и зимнесны осмыслишь грезорозово,
и жемчуг губ, от весносчастья влажный.

но в лето, когда лес зажгут, быть слитыми
росе – с водой, свече – с гала-костром.
итак, ты – в реку, я – в огонь березовый,
без кожи, с кожей ли сгорев – неважно.

любовь уже не нужна миру.
она – дворянские замки, ноша,
насилье сердца на деньгами –
но ты переворачиваешь всю мою жизнь...

а я разбила свою лиру
загнала в мыло рабу-лошадь
сияла плача слезами-серьгами –
но ты переворачиваешь всю мою жизнь...

значит, любовь еще нужна миру.
она – душа Маргариты и розы
на теле голого Мастера
ведь ты переворачиваешь всю мою жизнь...

и я тебя засмотрела до дыр и
книги забросила возненавидя прозу
и все мне кажется ночами-сказками
что ты переворачиваешь весь мир.

она не говорила мне о снах –
о сладких, извращенно-старых болях...
горошина, наверное, все колет
ее в ее измятых простынях.

она не говорила ни о чем
что было мне тогда необходимо
и сад ее с запущенной малиной –
теперь и мой забытый, странный сон.

она как в золоченных образах
купалась в солнце, царственно нагая...
а мне, печальной, мало было мая –
узнать ее в ее безумных снах.

залпы пальм океанских царапали спину заката
а закатные волны окрасили белый обед
и обед извивался клубникой из дикого сада –
это сон о тебе о тебе о тебе о тебе

водопад болтовней иссушил молчаливую землю
и земля умирала любя его ласковый бред
этот бред, и манящую силу, и камни приемля –
это сон о тебе о тебе о тебе о тебе

было много обедов, клубничных садов, океанов
океанов в закате и пахнущих музыкой тел
но от музыки пьяной, так долго и сильно быть пьяной –
это сон о тебе о тебе о тебе о тебе

вы танцевали в зале ресторана
а я сидела думая о том
что вижу вновь какой-то странный сон
паря сквозь струи дыма-фимиама.

вы танцевали нехотя, лениво
как будто страсть ревниво берегли
и губы безупречные цвели
вдыхая близость тихого залива.

и музыка вливалась как привычка
к великим мыслям, вечной красоте
вас было жаль – и плавала в воде
размокнувшая тоненькая спичка.

зачем вы так упрямо танцевали
во тьме среди искусственных цветов
а за полночь, одни, почти без слов
ушли из моей жизни и завяли.

я игрушка в руках мирозданья
отдающая дань красоте
стерегущая в солнечной тьме
драгоценную горечь свиданий.

и бросая, как мяч, в пустоту
тушу бешеной лошади-ночи
я уйду – только ты не захочешь
все равно я с рассветом уйду.

безвозвратно оставлены дани –
красота пусть купается в них
хватит жить как несчастный жених
зацелованный ртом мирозданья.

и цветы лучезарно вздохнут
когда судеб чужих соглядатай
догадается пышно засватать
лишь свою непростую судьбу.

и как бредящий Русью Батый
он покой твой губами нарушит
чтобы вновь быть угрюмой игрушкой
быть игрушкой в руках красоты.

Ели застыли в желании боли.
Логово зверя сплело паутину.
Егерь проспал королевы охоту.
Небо зевало октябрьским сплином,
Алые зори жестоко неволя...

Ферзь закатился за кресло, где миску
Ёж в ослеплении нюхал пустую.
Дождь вдруг заплакал желанным подарком,
Окна растаяли, сырость лесную
Руки познали, как горькую близость...
Около сердца сидела собака,
Вяло мечтая о лисах печальных.
Ново цвели на крыльце деревянном
Астры, что бросил какой-то гуляка.

Дивное, лунное, дынное время...
Ирисы умерли – розы цвели.
В небе – гора фиолетовых слив,
Нами рассыпанных звездам на темя,
Облаком снов застилала прилив.
Море сияло глазами медузными
Около берега каменно-пенного.
Римской богине на грудь ее смуглую
Светлый подарок – жемчужину круглую –
Катер привез от патриция бледного.