твой знакомый, есенинский вечер,
о котором мечтает дорога,
показал тебе логово Змея,
что под утро становится волком.

воздержанье желанием лечат –
возлюби и расслабься немного,
жар сознанья призывностью веет –
змей лежит разноцветным осколком

в ожидании страсти неженской,
в грезах темно-лилового мая...
ты войдешь в его логово мшисто,
он – в тебя, содрогаясь от счастья.

фоном будет сверчковый оркестр –
он воспрянет у входа, играя
баркаролу – и запахи листьев
стиснут чувств ирреальных запястья.

не забудется бархат объятий,
когда вязкой агатовой чащей
поплывешь к одинокому дому,
своей памяти прочность лелея.

вдруг заметишь меж солнечных пятен
волка шелковый взгляд говорящий –
но пройдешь без остатка влекома
благодарностью к радуге Змея.

а муаровый вечер – алмазный фазан –
хочет клюнуть сарказм моих сказок,
затемнить безобразную вазу,
капюшоном накинуть закат на глаза...

заплутали щенята в безликой ночи,
долго плавали в пыльной дороге –
ты за них помолись в синагоге
и уже никогда, никогда не ищи. –

даже, кажется, воздуху стало теплей
от покоя земного дыханья –
ты оставь навсегда упованья,
что весна растворит белый саван полей.

– даже, кажется, неба тепло на устах,
грезы шьют изумруда одежды –
ты забудь свои сны и надежды,
что окрасит апрель белый саван в полях.

вечный вечер зимы, серебристой, как лунь,
прячет клюв, задыхаясь от пыли, –
ты умчись на пятнистой кобыле
в ночь, где саван полей примеряет июнь.

мы хотели в грозу их земле подарить
и, крестясь, отойти от могилы.
мы убрали им волосы дивно,
стали красное мясо к поминкам варить.

утром капало сердце нечистым дождем,
паутина сознания мокла,
в воске тел мозаичные стекла
оставляли печати кровавым лучом.

они тихо лежали на белом столе,
отягченные веки – в монетах...
серебристое детство отпето,
показалось, как мышь, и исчезло в золе.

небо все не сверкало, не хмурился дом,
не дрожали, не прятались птицы.
где-то пятнами плавали лица –
там чужие, там боль, там играют с огнем.

и, как звери больные, мы кутались в плед,
ждали молнии ломаный ужас...
а проснувшись, увидели лужи.
куклы тихо лежали на белом столе.

куколки в игрушечных сералях
ждали перепончатое чудо,
ленты серебристые туманов
оплетали локоны лагуны.

а за морем злато пекторалей
оставляли мраморные люди
в недрах неприветливых курганов
готам и воинствующим гуннам.

город-рог укладывал дороги
в колыбель, желая балагурить, –
но котов мышиные устои
вызывали царственную немощь.

растопырив тоненькие ноги,
пьяный дождь мочился на бордюры
после громоносного застолья
с молнией расстегнутого неба.

залатали мусорные ссоры
пики игл смирительных акаций,
в мир аквамариновый, свиреля,
залетали музы-трясогузки.

воры в романтических уборах,
изрубив уродство декораций,
крали ароматы у апреля
и дарили девочке июньской.

в кабаке, где решетки острогов
закрывают от взглядов деревья,
желторотые пьяные птицы
пили черные капли Иисуса,

ждали в полночь индейцев пирогу...
изнывая, свирель менестреля
рисовала им море из ситца,
индианок дешевые бусы.

диаблеро усталого губы
время в омуте дней растворило,
позабылись приятная горечь
и лучистая мудрость пейота.

симфоджазные медные трубы
прорывались из дальнего мира
и летели, кровавые, в море,
разбиваясь о прутья решеток.

а когда полногрудая полночь
наконец пожелала отдаться
утонченному месяцу-принцу,
ветром весть на омара упала:

захотели голодные волны,
как младенцы, в песке поиграться:
рыть совочком-пирогой гробницу
и рыдать от тоски ритуала.

недоеденный рак, не мигая,
уж не грезил о теплом желудке,
кровь Иисуса застыла на белой
простыне и забрызгала пиццу.

трое вышли, шипя и шатаясь,
все подумали: "Так, на минутку". –
им потом вспоминалось, как ели
желторотые пьяные птицы.

невинность жаждала порока:
его загадочную сущность,
его угрюмое молчанье,
его размашистую силу...

однажды белая сорока
ей принесла письмо из пущи,
где дятлов нервное стучанье,
где человек недавно сгинул.

и в полночь в рухнувшей избушке,
испив бордового напитка,
она в благоуханных листьях
любила черного монаха.

его дышащие игрушки:
удавы, бабочки, улитки
садились, ползали так близко,
что оставалось только ахать.

отшельник страстный в рясе темной
хотел невинности, как бога, –
она входила каждой ночью,
когда живые засыпали,

и отдавалась слабой, томной
хозяину слепого лога,
к нему привязываясь прочно
своими мягкими губами.

так длилось долго, без оглядки,
пока улыбки бесподобной
и рук трепещущих манящих
ему не стало слишком много.

и в их последний сумрак сладкий
ей было как-то неудобно –
то умерла в тиши звенящей
невинность, ставшая пороком.

испив свои долгие грезы,
она улетела на Терек
купаться в холодных озерах
и вечно смотреть на кувшинки...

клубились пурпурно стрекозы,
пестрел очарованно берег
в цветистых ковровых узорах,
на теле сверкали слезинки...

когда она с красным закатом
ловила в кустах однодневку,
спустился на облаке образ –
и ящериц травы впитали.

алмазно-слепящие латы
камнями усыпаны мелко,
немые глаза, как у кобры,
и губы, хранящие тайну.

их кутали мягко поляны,
в росу окунали рассветы,
ночные цветы просыпались
над ними и запах дарили.

но белое время дурмана
завяло смешно и нелепо –
в тумане халаты метались,
она не запомнила мира.

бордо пью в багровых пионах,
ронявших бордовые капли –
губами усыпано кресло,
ногтями без мраморных пальцев...

доносятся тихие стоны
в болотах израненной цапли,
горят ее красные чресла,
в желудке лягушечье сальце.

то чья-то невинность запела,
и отзвуки давят на плечи,
и узкое белое платье
не сходится с черным желаньем.

гармонии нет здесь у тела
с душою – и так будет вечно.
романы загадочных гатей
останутся упоминаньем.

а плечи скрывает усталость.
придешь? не придешь – даже лучше...
и цапля порывами стонет,
встречая со смертью невинность.

а я, потерявшая жалость,
смотрю, как чахоточный лучик
играет в кровавых пионах
и в запахе пряном и винном.

ее любовница – красивая шатенка
забыла шаль в кафе где ночью пили кофе –
она застыла на полу цветистой лужей
орала музыка и было очень сыро

тянули пиво ели громко гренки
смотрели кошками водили вяло бровью
мужчины разные – а ей никто не нужен:
ни тонкокожий ни заплывший жиром...

накинула спустилась тихо к пляжу
там комары хотели ее тело
забыла прошлое легла в песок колючий
луна стояла в дымном ореоле

мир мраморных дворцов и белой стражи
и роз пахучих дивно сердце грели –
о наслажденье – грезами измучить
себя и утопить их в позднем море

ее ждала любовь мужчин и женщин –
одна из них за грудь ее готова
продать себя – а ей никто не нужен
заснуть в песке – и здесь ее достанут

зайти поглубже в свет где дерзко плещет
в лицо волна как пламенное слово...
с зарей нашли песок в цветистой луже
в кафе сказали: "сильно была пьяной"

нежно-розовый сладкоежка – детство
заводит свой патефон...
рапана целует ушную раковину,
даря ей шум прибоя...

красная безумица юность
видит свой эротический сон...
колючки кактуса прячут змею
от бело-цветущего зноя...

ранней зрелостью пахнет гроза –
гроза на даче – чья-то боль.
несмело-жемчужные пальцы,
остатки вина – и утро...

"Без будущего нет прошлого, –
сказал тонкогубый король. –
лишь завтра, когда королева умрет,
припомню ее жасминные кудри"…

а сегодня есть ВЫ –
яркие и холодные, как луч на снегу,
тонкие, как запахи трав,
петушиным гребням не рады.

разрешите сгореть в вашем луче –
не хочу лежать в открытом гробу,
мягкотело, как бабочки пузо –
разрешите остынуть в вашей прохладе.